Всех разрушенных и оскверненных коммунизмом храмов в России не перечесть. Но не Божие ли чудо неуклонный рост веры в народе. Не умолила ли Божия Матерь Сына Сво­его не отнимать у людей «разума спасения» и не избрала ли Она Себе, вместо кощунственно разрушенных Советами хра­мов, другие нерукотворные храмы, которые никаким комму­нистам не удастся ни взорвать, ни закрыть! — очищенные, омытые слезами раскаяния и страдания души русских людей. И не пребывает ли Она там до освобождения России, до того времени, пока народ не установит Ее Чудотворные Иконы на Их прежние места, дабы люди могли прибегнуть к «Ниспад- шим Исправлению», «Милости Источнику» и «Мирови Прибе­жищу»...


ИСПОВЕДЬ БЕЛОБОРОДОВА В то время, как я ломала голову, куда убежать от бес­просветного редакционного однообразия, неожиданно позво­нил из Детского Села писатель Вячеслав Яковлевич Шишков.
— Вы когда-то говорили, что хотите поближе ознако­миться с Детскосельскими Дворцами-музеями, — загудел в мембране его глуховатый, но сильный голос: — так вот я узнал, что теперь там проводится инвентаризация царской библиотеки Александровского Дворца. Для этого ищут лиц, знающих языки. Работа эта недолгая и внештатная. Так как вы неравнодушны к книгам, то получите много удовольствия.
Долго уговаривать меня ему не пришлось. Договорившись с начальством, я на время рассталась с томительной атмосфе­рой редакции и с душным, пыльным Ленинградом.
*
По сравнению с громадным и роскошным Екатеринен- ским Дворцом, с бесконечными амфиладами парадных комнат и зал, сверкающих позолотой, обилием зеркал, бронзой, хрусталем, Александровский Дворец, выстроенный Екатериной Второй для любимого внука, казался богатым комфортабель­ным помещичьим домом. Здесь не было драгоценной обл'и- цовки стен, мозаичных паркетов, античной мебели и других ценностей, заполняющих Большой Дворец, но здесь был жи­лой уют. И везде лежал отпечаток жизни и вкусов его пос­ледних владельцев.
В большом приемном зале, вместо живых, стояли искус­ственные фигуры арапов-лакеев в придворной ливрее, как во время больших приемов. В кабинете Государя на биллиард­ном столе осталась раскинутой карта военных действий, где Он отмечал ход сражений. На письменном — стопки теле­грамм и бумаг, донесений с фронтов и книги, которые он чи­тал в последние дни, уже будучи лишен свободы
Этот, облицованный красным деревом кабинет, отделан­ный под корабельную каюту, соединялся лестницей-трапом, с кленовым будуаром Государыни. Здесь, как и в сиреневой гостиной, обилие семейных фотографий в пышных и скром­ных рамках. По ним можно проследить жизнь всей Импера­торской Семьи — от раннего детства до последних дней.
Фотографии Государя, Его братьез и сестер в детстве, юности и зрелых годах. Фотографии Великих Княжен и Наследника. На одной — старшие Княжны держат сзади за платье Анастасию Николаевну, чтобы она не упорхнула, ря­дом — с растрепанными локонами и съехавшим на сторону кружевным воротничком — Мария Николаевна. Она еще не ус­пела сменить шаловливое выражение лица на серьезное, как у сестер.
Государь с детьми в парне. У Татьяны Николаевны слегка обиженный вид, у младших Великих Княжен и у Нас­ледника, которого Государь держит на руках, — веселый и разгоряченный.. На шапочке, шубке Татьяны Николаевны и на шинели Государя заметны следы снежков. В рукавич­ках улыбающегося Наследника зажат снежный комочек.. Го­сударь — с книгой в руках. Государыня — с рукодельем, и разместившиеся возле Них на огромной оттоманке Дети.
На домашних снимках Императрица выглядит и краси­вей и моложе, чем на других портретах, особенно на тех, где фотографирующему удалось схватить ее редкую, оживленную улыбку, поразительно меняющую лицо.
В Императорской спальне масса икон всех размеров, от больших старинных, в осыпанных драгоценными камнями ризах, до маленьких скромных в серебре, даже фольге или эмалевых образков привезенных с богомолья. Ими сплош­ным ковром покрыты стены спальни, над кроватями и по бо­кам. На стенах, у дверей, через которые входят и выходят посетители, уже заметны пустые места. Небольшие образки исчезают часто. Их воруют посещающие дворцы, как свя­тые реликвии. Дирекция распорядилась прикрепить образа к стене четырьмя гвоздями, но и это не помогло:                             во время
вечерних контрольных осмотров, порой обнаруживается или кража иконок, или попытки к ней, судя по расшатанным, на* половину вытащешым гвоздям.
В приемной Государыни, наискось от Ея большого, на­писанного маслом портрета в парадном туалете, висит порт­рет-гобелен Марии-Антуанеты с детьми. Его подарил Импе­ратрице французский президент, как образец французского производства гобеленов.
Об этом изумительно выполненном портрете существуют легенды: первая, что мастерица, вышивавшая голубое пла­тье королевы, уколола глубоко иголкой палец и кровь так ис­портила платье, что пришлось нашить второе — красными нитками.
Вторая легенда:, что Государыня чувствовала непреодо. лимый страх от этого портрета.
— Когда я вижу его, никак не могу избавиться от мысли, что и меня ждет такая же смерть, — говорила она своей сестре и А. А- Вырубовой. Но снять портрет, млн перенести его в другую комнату, отказывалась.
Предчувствие не обмануло Ее. Она также, как и фран­цузская королева, погибла от рук палачей.
И нужно отметить величайшую бестактность президента французской республики, Пуанкарэ, преподнесшего русской Императрице портрет французской* королевы, казненной ре­волюцией'..
Библиотека помещалась в одной из самых больших ком­нат. Все стены и простенки ее были заняты высокими, крас­ного дерева, книжными шкафами. На них — фигуры всад­ников и пеших военных, в разнообразных формах с штан­дартами) — подарки Императору от шефских полков.
Часть книг находилась В1 невысоких, соприкасавшихся спинками шнафиках, симметрично расположенных по библио­теке. Середина ее отгорожена с двух сторон протянутыми от дверей к дверям шнурами, за которые не разрешается за­ходить посетителям. В этом пространстве паркет покрыт ковром-дорожкой, чтобы предохранить его от порчи.
Во всех шкафах, согласно инвентарным спискам, во­семнадцать тысяч томов. Открываю дверцы первого неболь­шого шкафа, который нужно проверить. В нем массивные тома Свода Законов Российской Империи. Многие странички испещрены пометками- Пометки, сделанные рукой Импера­торов, часто встречались и в других книгах, особенно воен­ных и исторических.
У меня буквально тряслись руки, когда я прикасалась к сокровищам литературы, находившимися в недрах шкафов. Не имея времени для чтения, я упивалась гравюрами, жЬдио глотала отрывки и... забывала обо всем- На счастье меня никто не подгонял. Злоупотребляя этим, я растягивала ра­боту, елико могла.
Когда к вечеру спадал непрерывный поток экскурсий и посетителей, которых также водцли группами, и уходили усталые, отупевшие от собственных стандартных фраз, экс­курсоводы, по дворцовым1 покоям бесшумно, как призрак, хо­дил худой чуть сгорбленный годами старик.
Беззвучно шевеля губами, он переходил из одной комнаты в Другую, осматривал все вокруг, смахивал со столов пылин­ки, переставлял фотографии, взбивал несмятые подушки ди­ванов, поправлял шторы.
Сталкиваясь со мною, он молча уступал дорогу, недовер­чиво буравя меня взглядом из-под нависших бровей. В отра­жении зеркал я видела, что он оглядывался, провожая меня глазами и неодобрительно покачивая головой.
Однажды я застала его в Императорской спальне. Стоя на коленях, прижав руки к груди, он молился. По бороздкам морщин текли слезы и падали на ковер-.. О ком так горячо мочил Бога этот молчаливый странный старик?
О себе, или о тех, кто ушли иэ этой спальни в ссылку... на казнь?...
Стараясь остаться незамеченной, я тихо вышла.
Постепенно я стала замечать его молчаливое преследо­вание. Не таясь, он ходил за мной по пятам, или выростал передо мной, как из-под земли. И когда я притрагивалась к какой-нибудь вещи, он смотрел так, как будто хотел выр­вать ее из моих рук.
Узна1в его историю я перестала удивляться. Агафонович прослужил во дворце пятьдесят с лишком лет. Когда Им­ператорскую Семью увезли, старый слуга не ушел, а добро­вольно осгался сторожить дворец, и< буквально зубами отста­ивал каждую мелочь от увоза и хищений. Когда дворец стал музеем, его остазили «консультантом», ибо он знал каждый закоулок. Вне стен дворца его ничего не интересовало и не трогало. Вечерами, «наводя порядок», он воскрешал прош­лое и им он жил.
Просматривая один из альбомов, я заметила, что он стоит рядом. Несколько минут он с нарастающим беспокойством сле­дил за мной. Потом губы зашевелились быстро и, наконец, я впервые услышала его хрипловатый, надтреснутый голос:
— Что их опять хотят сжигать? ...

  1.  Не думаю, — ответила я- — Ведь зто большая истори­ческая память...

Брови старика приподнялись. Я увидела синеватые, еще не потерявшие цвета и блеска гЛаза. Отклонив чуть на сто­рону голову, он смотрел на меня пытливо, но без прежней враждебности.

  1.  Ценность, ну, смотря для кого! Им разве жалко? — Он кивнул головой в сторону окон, как бы показывая, что за ними враждебный мир, и с горечью добавил: — сколько они уже уничтожили, распродали. В Детских комнатах осталась еще часть мебели, не знаю, что будет дальше. Как я ни про­силу, не помогло. Оми говорят: «для нас не представляет ис­торической ценности».

Постепенно оттаивая, он делался щедрей на словах. Вид­но было, что душевный груз давит его, а случай высказаться лредставяется редко...
*
На следующий вечер мы бродили с ним по пустому двор­цу вдвоем и в согласии. В его рассказах передо мною про­ходила прежняя жизнь, в мельчайших подробностях. Память ьа прошлое у Агафоновича была поразительная. Он помнил наперечет, кто когда приезжал во дворец, кто когда и на ком из Царской Фамилии женился. Когда у Детей резались зубы и чем Дети болели, и т д.

  1.  Вот на этом кресле еще Его Императорское Вели­чество Государь Александр III сидеть любили, когда приез­жали. Видите пружинка чуть продавлена. Покойный Госу­дарь грузный был.

Слушать Агафоновича было интересно. Обладая природ­ным умом и наблюдательностью, он умел разбираться в со­бытиях и людях. Когда я его спросила о Распутине, старик ответил:

  1.  Черная сила крутила его и он ею других крутил. Злые люди этим пользовались. Ума и святости у него не бы­ло, а Государя и Государыню и Деток он душевно любил, да не к добру это было...

Было заметно, что из Великих Княжен он выделял Оль­гу Николаевну и, особенно, Марию Николаевну. Был тверд» уверен, что последняя, как и Наследник, живы.

  1.  Не может быть, чтобы погибли все! Государя и Го­сударыню, может, правда убили, да поотсохнут у них, па­лачей. руки. Ольга Николаевна отца очень любила, ни на шаг от него последние дни не отходила. Она, может, с роди­телями сама на смерть осталась, а остальных спасли, бежа­ли они за границу.
  2.  Боюсь, что им не удалось спастись, — возразила я, — хотя ходили слухи, что Анастасия Николаевна в Америке...
  3.  И Мария Николаевна, — упрямо перебивал он. — Власти от нас это скрывают. А сердце мое чувствует, что живы они...

Не желая причинять Агафоновичу ненужной боли, я со­глашалась-.. Ведь он только и жил затаенноГ надеждой встре­титься когда-нибудь с теми, кому было отдано навсегда его преданное сердце.
Незадолго до конца инвентаризации, Агафонович загля­нул в рабочее время в комнату, где я сверяла инвентарные книги. Увидя там посторонних, старик сразу скрылся. Я только успела заметить его не то расстроенное, не то злое лицо.
*
Вечером обошла все комнаты, не встретив его. Меня ох­ватила смутная тревога, что произошло что-то недоброе. По­следнее место, где он мог еще быть — домашняя церковь- Я тправняясь туда.
Под домашнюю церковь был передан’ небольшой зал. Говорят, что здесь же, после смерти жены, тайно обвенчался Император Александр Второй с княжной Долгорукой.
Сбоку за ширмами, стоят кресла Государя и Государы­ни, которая любила уединяться для молитвы. Я зашла за ширмы. Напротив кресел висел образ Божией Матери, рез­ко отличавшийся по письму от других икон. Он всегда при­тягивал меня. Отступив от обычной манеры, иконописец изо­бразил Деву Марию небесной и земной одновременно. Толь­ко рука большого мастера могла написать это неповторимо прекрасное лицо. Во взгляде, обращенном на Младенца Хри­ста, нежность, смешанная с тревогой, как будто предчувст­вие Голгофы.
Чью-то шаги оторвали меня от дум. Не видя вошедшего, я слышала, что он остановился неподалеку- Оставаться за ширмами было неудобно. Я вышла. Одновременно раздался дикий вопль. Какой-то мужчина рухнул на колени, спрятав лицо в руки. Пригнувшись к ступеням алтаря, он продолжал истошно кричать. На крики прибежали научный сотрудник кузея к сторожа. На момент в дверях показался и Агафо­нович- Он насмешливо-злобно поглядел на кричащего. Бро­ви старика плясали, лицо кривилось, как бы гримасничая. Не прошло и нескольких секунд, как он снова исчез-
Когда мужчину поднимали под руки, он, не открывая за­жмуренных век, бормотал:

  1.  Она ! . . Она !.. Я видел ее •..

Открыв, наконец, глаза, он взглянул в мою сторону На лице его появился такой страх, что он невольно передался и мне. Подавшись назад я ощутила на спине мурашки.

  1.  Вы видите ее?! — снова крикнул он. — Это она! Романова ! ! !   •
  2.  Кто Романова ? . . — Изумленно переспросил науч­ный сотрудник. — Что вы, товарищ Белобородов! Это наша сотрудница ... — и подойдя к двери он повернул выключа­тель. Яркий свет залил церковь, прогнав сумерки.

При имени цареубийцы, я почувствовала, что кровь, от­хлынув от сердца, оставила его ледяным.
Мы смотрели друг на друга с разными чувствами, но не могли отвести взгляда. Глаза Белобородова еще были белы­ми и расширенными от страха. Он молчал, но его сотря­сала дрожь.
Теперь мне было понятно, что в сумерках из-за моей длинной белой шали и мягких белых туфель, которые я на­девала во дворце, чтобы не портить паркет, он принял меня за привидение. ,
По пут» к дворцовой канцелярии Белобородов огляды­вался по сторонам назад и просил, чтобы зажигали свет. Идя последней, я гасила его. Случайно оглянувшись я увидела, что Агафонович следует в отдалении за нами. Остановилась, поджидая его, но он, заметив это, исчез. Поняв, что творит­ся в его честной душе, я пошла за остальными. Мне теперь стало ясно, что Агафонович прибегал днем ко мне сообщить о приезде Белобородова, то-то глаза старика сверкали, как у разъяренного зверя.
Упав в кресло, Белобородов* попросил пить, но, сделав глоток воды, поставил стакан на стол. Сообразив, что вода не напиток для чекистов, научный сотрудник послал сторожа за водкой. Тот быстро вернулся с литровой бутылкой- Одобри­тельно кивнув головой, Белобородов выплеснул воду за ок­но и налил стакан до краев. Выпив его ом провел рукой по лицу, как будто что-то сгонял с него.
Я смотрела на его съежившуюся с втянутой в плечи го­ловой фигуру, на незначительное, жалкое теперь лицо и мне просто не верилось, что этот человек мог выносить приговор Царской Семье и позже возглавлять наркомат.
*
Повидимочу сам Белобородов сознавал, как ом жалок и прилагал все усилия справиться с собой. Но это не удава* лось ему. При малейшем треске или шорохе он вздрагивал*
Обегая нас взглядом, неверной рукой наливал водку и, расплескивая ее на ковер, пил жадно, как воду.
Постепенно лицо его стало принимать нормальный отте­нок и он перестал дергать плечами как в ознобе. Взглянув! исподлобья на научного сотрудника и меня, смущенно усмех­нулся и скаал:

  1.  Нечего сказать, наделал я переполоха ...

Расчет на то. что он скоро уйдет не оправдался* Мо­жет, чтобы сгладить впечатление о происшедшем, Белоборо­дов задержал и меня и Р. Втягивая нас в разговор, заста­вил выпить водки и, угостив сторожа, послал еще за литром.

  1.  Только это и помогает, — кивнул он головой на при* несенную водку. — Нервы окончательно сдали. Чем дальше, тем хуже. Лечился у аллопатов и у гомеопатов. Гипноз тоже не подействовал- Дошел до галлюцинаций. Жена гонит меня из спальни, бужу ее криками и пугаю.
  2.  Давно это у вас? — из вежливости спросила я.
  3.  О да, с гражданской войны. Ведь столько пережить пришлось... Один расстрел их чего стоил!

Взглянув на нас и, может быть, прочитав что-то «а на­ших лицах, он вдруг пришел в возбуждение-

  1.  Знаю, что вы думаете! — крикнул он, ударив кула­ком по ручке кресла. — Белобородов — зверь расстрелял не только Царя, но и детей. Мне это не раз в лицо говорили. Те­перь у всех ручки чистые, только у меня в крови, — и он снова задергал плечами и головой.
  2.  Скажите, товарищ Белобородов, — прервал неловкое молчание Р. — Одно время ходили слухи, что части Семьи удалось бежать?
  3.  Это неправда, — глухо, не поднимая головы, ответил тот. — Расстреляны все. И лейб-медик Боткин, фрейлина Демидова, и монашка, и поваренок, которые прислуживали Се­мье. Их пришлось ликвидировать, как лишних свидетелей... Если вам интересно, я мог бы рассказать, почему и как это произошло.

*
«В то время, мы не могли поступить иначе, — начал он свой жуткий рассказ. — Ссылка Царской Семьи и Великих 'Князей в Екатеринбург была для нас* равносильна удару обуха по голове. Вы знаете, какое тогда было время. Мы бо­ролись тогда с контрреволюцией, наступавшей со всех сто­рон. Не забудьте, что кроме крепкого пролетариата — ураль­ских рабочих — было в Екатеринбурге и купечество, и духо­венство, и дворянство, и фабриканты, и прочие элементы, мечтаьшие о реставрации трона. Мы не успзваля расправ­ляться с ними. А с приездом Романова с Семьей и Великих Князей, мы буквально лишились и покоя и сна.
После некоторых запросов в Центре (мы просили пере­вести Царя и Его Семью в другое место и инструкций, что делать с Ними в критический для нас момент), не давших никаких результатов, я настоял, чтобы Голощеков поехал сам за инструкциями.
Вернувшись, Голощеков привез от Свердлова устное рас­поряжение.           *
Романовы должны оставаться в Екатеринбурге под усилен­ной охраной. Перевоз их в другое место несвоевременен, а выпуск их заграницу — совершенно исключен. Это было бы угрозой революции, так как< реакционеры не замедлят угово­рить Царя, или кого другого из Семьи возглавить контррево­люционное наступление. «Есть такж;е угроза, — сказал
Свердлов, — что пользуясь несознательностью народа и его симпатиями к Алексею, Его вопреки отречению, могут объ­явить Царем, и это даст им крупный шанс на успех. В силу этого режим Романовых должен быть такой, который сделает все попытки к их 'освобождению невозможными. А в критиче­ский момент они все должны тайно и бесследно исчезнуть».
Слово «исчезнуть», Голощеков пояснил: «быть ликвиди­рованными».
Это устное, совпадавшее с местными мнениями, распо­ряжение, не уменьшало нашей ответственности, а увеличивало •ее.
Мы перевели всех находящихся в Ипатьевском доме на самый строгий режим. Запретили им посещать церковь и даже те, кто прислуживал им, были изолированы от внешнего млра> Приходилось часто менять состав охраны^ ибо до нас дошли сведения, что часть караулящих красногвардей­цев, попав под обаяние Романовской Семьи, стала оказывать им тайные услуги и самовольно смягчать режим.
У монашки, приносившей арестованным молоко м дру­гие продукты, была найдена записка, написанная рукой Алек­сандры Феодоровны: «Благодарим от всего сердца, но не хо­тим жертв и крови. Полагаемся на Волю и Милость Все­вышнего».
Узнать, кому была адресована записка нам не удалось. Содержание нас тоже не успокоило. Романовых могли осво­бодить и помимо их воли. Одновременно поступило донесе­ние о приезде в Екатеринбург группы переодетых в штатское офицеров. Мы их ликвидировали, как и тех, кто их скрывал.
Обстановка менялась не в нашу пользу. Угроза горо­ду со стороны чехов требовала принятия определенного ре­шения. Я снова стал запрашивать Центр и, наконец, получил от Свердлова ответ: «Действуйте по своему усмотрению».
Сопоставив его с данными Голощенкову устными указа­ниями, я поставил в тот же день на экстренном заседании екатеринбургского Совета вопрос о необходимости расстрела Романовых и их Семьи. Все согласились. Составленный тут же приговор был утвержден и подписан.
Ликвидация Великих Князей, находившихся в Алапаев- ске, была возложена на Войкова. Ответственность за выпол­нение приговора над Николаем Вторым и Его Семьей падала ка меня и на Юровского».
*
Налив трясущейся рукой стакан водки, Белобородов вы­пил ее и продолжал:
«Готовясь к расстрелу, который должен был произойти к ночи, мы достали одеяла, чтобы завернуть в них тела рас­стрелянных й, незаметно для часовых, перенести их в машины. Трупы мы решили бросить в старую шахту, называвшуюся Гаиненой ямой.
Не доверяя никому, решили) сократить число участников расстрела до семи, чтобы избежать лишних свидетелей. В этот вечер все часовые были сняты в доме и убраны посты со двора. Оставили лишь караул за забором на улице.
Когда Романовым предложили, под предлогом опасности от артиллерийского обстрела спуститься в подвал, они на­чали спокойно собираться и> разместились ма принесенных туда стульях. '
Тут выяснилось, что в плане расстрела мы не учли мел­кой, но досадной детали: подвал был освещен малень­кой, тускло светившей от слабого накала лампочкой- И она зисела как раз над стульями, на которых сидели прито­ченные. Менять ее было некогда, да мм еще боялись, что яркий свет, пробиваясь через щели ставень окна, привлечет любопытство часового.
Юровский выскочил на двор, чтобы посмотреть, не при­шел ли туда кто-нибудь из караула и приказал завести мо­торы грузовиков, выхлопами которых хотели заглушить стрельбу. Когда он вернулся, посовещавшись, решили ог­ласить приговор с верхней площадки лестницы и попросили Романовых подойти к нам поближе.
Царь с Сыном подошли первыми и остановились на верх­ней ступени, ведшей в подвал лестницы. Опершись о перила, ступенькой ниже, стояла Императрица. За Спиной Романо­вых, стоял доктор Боткин, за ним, возле матери, Ольга и Та­тиана- Остальные разместились у входа в подвал.
Романов слушал приговор спокойно, как будто не вполне понимая его значение, потом спросил:
«Так меня судит Россия?»
— Вас судим мы, революционный народ, — ответил Юровский, к чтение приговора продолжалось. Когда дошли до слов: «Вместе с бывшим Царем Николаем Александровичем Романовым расстрелу подлежат его Жена Александра Федо­ровна Романова, его сын Алексей-..», Царица, вскрикнув, бросилась к Наследнику и прижалась к нему. За ней выско­чил Боткин и заслонил их собой.-. Тогда Юровский начал стрелять (ему, как позже он сознался, показалось, что Ца- рииа и Боткин, оттолкнув его, выскочат через черную, нахо­дившуюся на площадке, дверь во двор).
Первые пули попали в Боткина и Царя, они зашатались и стали падать, увлекая за собою Александру Федоровну, не выпускавшую Наследника.
Тогда стали стрелять все... Стреляли по упавшим и тем, кто стоял- Получился ужас. Ольга, раненая, пыталась вы­браться из под упавших на нее. Цепляясь за них, дотянулась до Отца. Охватила Его, живого или мертвого, не знаю, но ее так и добили. Вместе с Наследником, тоже раненым, застре­лили, не отпускавшую его Царицу. Татьяна была буквально из- решетена пулями. Но если та, которая попала ей в лоб, была первая, то смерть ея была легкой.
Перебравшись через лежащие на ступеньках тела, до­били в подвале остальных- Младшие дочери, которых при­крывали собой Демидова и монашка, сопротивлялись. При­шлось повозиться и с поваренком.
Когда несли в машину завернутую в одеяло Марию Ни­колаевну, она оказалась еще живой и стонала. Ее положили под другие тела, так как стрелять во дворе было нельзя; ча­совые за забором, 'заглядывая ц цярота, спрашивали1, что была за стрельба и крик. «Все в порядке», — ответил Юровский. — Я пробовал в подвале свой новый маузер и на­пугал дочерей Романова». Когда привезли тела на шахту, все были уже мертвые».
*
Тяжелый стон явственно пронесся за дверьми*. Белобо­родов, позеленев, упал в кресло. Сознаюсь, оцепенела и я. Р., подойдя к двери, распахнул ее и выглянул наружу, по­том знаком подозвал меня. Уткнувшись головой в стену, Агафонович оседал на подкосившихся ногах-

  1.  Дверь была неплотно прикрыта, — шепнул Р., когда мы усаживали бедного старика на стул. Успокоив Белобо­родова, Р. принес Агафоновичу водки. Старик с* омерзением отмахнулся от нее, но мы уговорили его сделать несколько глотков, пообещав не гнать его и оставить дверь неприкрытой.

Не поверив нам, что одному из дврцовых сторожей стало дурно, Белобородов с опаской сам выглянул за дверь. Огля­дев сидящего с поникшей головой Агафоновича, он вернулся на свое место и, «подкрепив нервы», продолжал.

  1.  В начале предполагали бросить трупы в шахту и за­сыпать их, но Голощеков настаивал, чтобы их сделать не­узнаваемыми: «Если их найдут, то народ сделает из них свя­тыню»...

Обыскав расстрелянных, мы нашли в лифах, корсетах и платьях Царицы и Дочерей, много зашитых драгоценностей. У Романова, кроме нательного креста (на цепочку которого были надеты медальон и перстень), запонок и часов, никаких драгоценностей не обнаружили.
Чтобы ускорить процесс сжигания трупов, Юровский по­ехал на одной из машин в Екатеринбург за серной кислотой. Привез несколько баллонов и топоры, которыми рубили тела на части. Как мы ни торопились, а на уничтожение затра­тили почти сутки. Юровский снова уехал «навести порядок в Ипатьевском доме». А мы, окончив сжигание, бросили изу­родованные тела в шахту и кинули несколько гранат. На ме­сте, где погорела от костра и кислоты трава, настлали све­жие пласты дерна и уходя, расправляли палками примятую ногами траву. Следы были так хорошо заметены, что мы ни­когда не думали, что их найдут. И не нашли бы. ., если бы нашу машину, которая ездила за кислотой, не увидели на пе­реезде будочники и по пути, недалеко от шахты, ехавшие в город крестьяне. В особняке Ипатьева все следы расстрела были на лестнице уничтожены, попорченная попадавшими пулями стенка заделана и покрашена в прежний цвет. Никто зтого не заметил, так как мы нарочно кое-где поцарапали ее. Следы в подвале уничтожить не смогли из за недохватка времени, и не хотели пускать к тому же туда маляров. Те сразу бы догадались о расстреле и разнесли бы слух по го­роду, как это случилось позже, когда нас там уже не было...
Опустив голову и хрустя суставами пальцев, Белобородов помолчал, задумавшись. Молчали и мы, потрясенные до глу­бины души всем слышанным.

  1.  Через несколько времени, — тихо, как будто сам с собой, снова заговорил он, — я усталый, не спавший не­сколько суток, свалился, как бревно на диван, чтобы поспать немного. Не могу сказать, закрыл я глаза или еще не успел, когда вдруг почувствовал, что на меня капает что то теплое, и я увидел на себе-., кровь... И даже почувствовал и клей­кость, и запах... Затем раздался женский крик. Это был... голос Александры Федоровны-.. Так она вскрикнула при мне, когда Сын, склонившись через перила лестницы, скользнул и упал бы вниз, если бы Его не ухватили одна из сестер и крас­ноармеец, и так же крикнула Она... в ту ночь... Вскочив, я продолжал видеть яровь-.< Потом все исчезло, но я был весь в холодном поту, как будто только вылез из реки. Долго не мог придти в себя и понять, был ли это сон, или явь? Потом убедил себя, что сон.

Прошло несколько недель или месяцев, сон этот повто­рился, и опять так реально, как будто бы я не спал. С тех пор я стал бояться спать один.
Сначала смеялся сам над собой, институтка я что ли? А приходила ночь, становилось не по себе.
И знаете, — он поднял на нас полные муки глаза, — это не перестает мучить меня и теперь... Очень часто я слы­шу ее крик и чувствую кровь... Только, когда напьюсь, сплю хорошо, но теперь и водка не берет меня...

  1.  Почему до сих пор так мало освещали эти события? — осторожно спросил Р.

Белобородов, пожав плечами, ответил:

  1.  О них писал Быков. Его книга была издана неболь­шим тиражем свердловским издательством, но больше не пе­реиздавалась. Если вы не читали ее, могу вам прислать, у меня она есть. Пробовал писать и я обо всем подробно, май рассказывал вам; пока еще не совсем закончил.
  2.  Это очень интересно и ценно для истории, — вос­кликнул Р.
  3.  Мало, что интересно и ценно! — усмехнулся Бепобо- родов. — Но не все интересное и ценное можно публиковать теперь... Я остался в этой истории, как Макар, на которого валят шишки. Но ведь были и другие- Повыше меня... Один ли Белобородов ответствен за все это?
  4.  А вы не могли избежать... Перепоручить кому нибудь? — неосторожно вмешалась я. Глаза Белобородова сверкнули злостью.
  5.  Наивный вопрос- Смерть Романова нужна была рево­люции, а я был ее слугой. На мне лежала вся ответственность, нак перед Центром, так и перед Екатеринбургским областным совдепом, председателем которого я стал.

Николай Романов был не простой смертный, а бывший Император всей Руси. Кому я мог перепоручить такое ответ­ственное и важное дело? Тогда, мы, руководители, не ходили еще в белых перчатках, а делали черную работу сами...
*
Была уже ночь, когда мы покинули Александровский дво­рец- Белобородов умчался на автомобиле, мы шли пешком, поддерживая под руки окончательно сломленного горем Ага­фоновича.
Через три дня он умер. Врачи констатировали разрыв сердца. Мы знали, что Агафонович не пил и не ел эти дни, ни с кем не разговаривал и только молился, приготовлялся отдать Богу свою честную душу, болше уже ненужную здесь на земле.
Прошло около двух месяцев и я получила по почте пакет. В нем была книга Н. Быкова и рукопись — воспоминания Белобородова- В сопроводительном письме он просил меня, прочитав его записки, сохранить их, не предавая гласности.
Белобородов подтверждал, что убийство произошло на лестнице, пополнял общую картину характеристикам!* (порой очень нелестными) других лиц, причастных к событиям.
Еще через полгода пришло второе письмо, написанное, повидимому, Белобородовым в очень нетрезвом состоянии. Из этого бредового послания, я могла лишь понять, что его снова преследуют кошмары и призраки, что он собирается продол­жить свои записки и пришел к мысли, что ему лучше самому повеситься, а не ожидать какого-то нового назначения.
В течение последующих лет больше писем не было. Про­должения воспоминаний я тоже не получила, и вообще поза­была о нем. Вспомнила лишь в разговоре с одним известным профессором, лечившим его и подозревавшим, что он стал тайным морфинистом.
Прошло еще несколько лет, и возмездие не обошло Бело­бородова. После долгого пребывания в ростовских и москов­ских тюрьмах, он был ликвидирован, как «враг народа». ПРИМЕЧАНИЯ
После того, как «Исповедь Белобородова» была опубли­кована в Русской Мысли», редакция «Р. М.» получила не­сколько писем от читателей.
Все, что проливает свет, помогает восстановить полную картину этого злодеяния — очень ценно. И я приношу глубо­кую благодарность приславшим их.
Так как эти письма несомненно интересны всем нашим читателям, то я ниже привожу тексты их, полнрстью:
«Я с* большим интересом и вниманием прочел в издавае­мой Вами газете, рассказ г-жи Л. Норд о ея встрече с па^а- чем Белобородовым, — пишет господин В. Р. — Теперь мне нужно сообщить Вам, в дополнение, нижеследующее: брат (двоюродный) моей первой жены, Ян Янсен, тоже, к позору своей семьи, участвовал в расстреле Царской Семьи. Приехав однажды к нам в гости, он сообщил все эт<и ужасные подроб­ности о бесчеловечном убийстве на лестнице. И когда он рас­сказывал о получившейся, вследствие этого, кровавой каше — у нас шевелились от ужаса на голове волосы.
Я помню Ян говорил, что ту Великую Княжну, которая на­чала завернутая в одеяло, стонать, когда ее несли к машине, они задушили руками. А Белобородов этого не рассказал.
Потом он умолчал и о собаке, которая в подвале защи­щала Великих Княжен — кусалась. Ее так же зверски уби­ли, как и всех. ,
Еще Ян говорил, что после расстрела, обнаружили подкоп под дом и, если бы прошло еще несколько дней, то Царь с Се­мьей мог бы убежать.
Все это он рассказал нам, после того, как мы все дали клятву о молчании. Поэтому я до сих пор молчал. Теперь все равно об этом все узнали. Где Ян, — я не знаю, так йак жена моя умерла еще в 1926 году и я вскоре сам уехал из Совет­ской России»
*
Автор второго письма — господин С. Данилин пишепг следующее:
«По затронутой теме мне хочется сообщить Вам для пе­чати некоторые данные о судьбе другого участника зверского убийства Царской Семьи.
В конце 1936 года я находился в больнице в Тифлисе, где должен был подвергнуться серьезной операции. Лежал я в стахановской палате. Эта двухместная палата, со всеми удобствами, была на особом положении, в отношении заботы и внимания со стороны всего медицинского персонала, ибо больные, которые попадали в эту палату, занимали высокие посты или имели большие связи.
Пролежал я там более полутора месяцев. За это время много высокопоставленных советских лиц перебывало в этой палате. После того, как был выписан брат крупного диплома­та (союзного масштаба), пришел новый больной, направленный сюда для исследования почек и это был один из руководите­лей Грузинского НКВД — Гончаренко,
Оказался он разговорчивым соседом. Пробыл всего три дня (выяснилось, что вполне здоров), но за это время, осо­бенно по ночам, мы о многом беседовали.
В одну из бесед, он рассказал мне об убийце Царской Се­мьи, который жил около Батума. Советское правительство дало ему дом с мандариновым садом. Кроме того, он получал пен­сию и всякую помощь от государства. Вместе с ним жила его жена, которая смотрела за ним, ибо он был не вполне нор­мальным.
Гончаренко называл мне его фамилию, но я позабыл ее. Мне было известно еще в Советском Союзе, что Белобородов является убийцей Царя, но это был не о», а кто-то другой из участников преступления. Белобородов в то время занимал должность Уполномоченного Совета Народных Комиссаров СССР по Ростовской области и жил в Ростове на Дону, где его впоследствии и арестовали для ликвидации.
Был ли это Юровский? Но, если не он, то кто-то из не*- посредственных исполнителей злодейского убийства».
*
В третьем письме господин Д. Новиков также рассказы­вает нам интересные подробности:
«Мне хочется написать Вам о моем знакомстве о одним из цареубийц — Медведем. Он хорошо знал, как Белобо­родова, так и всю предшествовавшую убийству обстановку.
На него это преступление тоже произвело неизгладимое впе­чатление, кроме того, что он в ночь убийства, молодым, посе­дел. Медведь также много пил, и, когда у нас с ним заходил разговор о расстреле Государя и Семьи, — он откро­венно признавался, что участие в этом преступлении очень гнетет его.
По словам Медведя, главная вина в этом злодейском убий­стве лежит на председателя Екатеринбургского Совета — Белобородове. Медведь характеризовал егЧ>, как большого карьериста и труса, теми же качествам^ отличался и Голоще- ков.
Медведь утверждал, что на заседании Совета, на котором был вынесен смертный приговор Царю, между заседающими не было единогласия и многие возражали против расстрела Его, а особенно Семьи — они считали, что всех надо немед­ленно эвакуировать. Но Белобородов настаивал на расстреле. «Я думаю сейчас, — сказал мне Медведь, — что Белоборо­дов тогда боялся пропустить случай войти в историю, хотя бы палачем. Но вместе с тем, он старался увильнуть от непосред­ственного участия в расстреле. Приехал в Ипатьевский дом тогда, когда по его расчетам все должно бьш быть конче­но, а попал в самый жуткий момент...
Когда я наблюдал за Медведем мне казалось, что совесть его мучила больше, чем он говорил. Он тоже не раз ездил во дворцы и говорил, что посещая их он испытывает странное двоякое чувство — они его тянули и страшили одновремен­но, особенно Александровский. Да, я понимал, что ему бы­ло очень тяжело жить с таким незамолимым грехом на душе, как и всем другим убившим не только Царя и Царицу, но и Детей, не говоря о Их приближенных.»
Характерно, что у всех инициаторов и выполнителей бес­человечного убийства была и есть общая черта — желание свалить всю ответственность за преступление на других и обе­лить себя.
Белобородов сваливал вину на Центр и, в частности, на Свердлова, а также на Голощекова, который «изводил свои­ми опасениями, что ответственность за похищение Романо­вых, — его просто преследовала эта мысль, — ляжет всеце­ло на наши головы», — писал он в «Записках».
Медведь же уличает его в том, что он больше всех на­стаивал на расстреле.
Трусость и подлость всегда неразлучны.
Но никакие самовыгораживания не спасали палачей ни от народного презрения, ни от суда Божьего.
Не говоря о честнейшем слое русского народа — кресть­янстве и простонародна, — который годами открыто оплаки­вал гибель Императора и Его Семьи и о части интеллигенции, делавшей это тайно, но и в партийной среде избегали вспо­минать о Екатеринбургском злодеянии.
В начале тридцатых годов я приехала в Екатеринбург. Один из партийных «хозяев» города показывал мне его до­стопримечательности.
— Вы хотите осмотреть весь Ипатьевский дом? — спро­сил он, но очевидно проичтав что-то на моем лице, сразу до­бавил : — Хотя, не стоит, — это — тяжелое место.
В то время, многие, особенно старики и< простые женщи­ны, проходя мимо этого особняка, украдкой или открыто, кре­стились. В одной семье хранились, а, может, хранятся и по­ныне, куски содраной штукатурки со следами крови, они до* стали ее от знакомого маляра, ремонтировавшего подвал Ипа­тьевского дома и берегут, как святыню.
Явного или тайного презрения народа убийцы не могли «е чувствовать.
Но, кроме этого, они были мучимы ужасом свершенного к<ми. Шли года... Десятилетия... Но картина страшной ночи не тускнела, а становилась все страшней. Эта адская мука, при жизни была карой Божьей.
Есть ведь все основания думать, что и живший под Ба- тумом цареубийца был терзаем теми же видениями, что и Бе­лобородов.                                                     I '
Признался и Медведь, что дворцы «одновременно и при­тягивают и страшат» его. Несомненно, что они воскрешали в его памяти ту страшную ночь, усугубляли его муки, но си­ла, тянувшая его туда, была сильнее воли преступника.
Кровь Императора и всей Семьи, залившая страницы русской истории, пала М на всех нас. Разве не являются страшное рабство в России, или жизнь в эмиграции, вдали от Родины, — наказанием Божиим за Их смерть.
ПРИНЦ-КОММУНИСТ